На северо-западном побережье США, 2025 год, фото Рави Саду

 
Кто такой Яоав Литвин?
 
          Я родился 31 августа 1976 года в Иерусалиме, в Израиле, как самый младший из троих детей в семье ашкеназских евреев. Мама Илана и папа Яир родились в Израиле. Мои бабушка и дедушка по материнской линии, Юдит и Маркус Безнер, были немецкой еврейкой и польским евреем, соответственно, и в 30-е годы прошлого века бежали от нацистских преследований, в то время как мои дедушка и бабушка со стороны отца, Това и Володя Литвины, были русскими евреями, которые в начале XX века переселились в Палестину.
          Я занимаюсь всем понемногу. По образованию я нейробиолог, изучающий поведение, но сам себя считаю художником, фотографом, политическим аналитиком и музыкантом. Я люблю учиться всему новому и, конечно, при этом делаю много ошибок.

Какими были ваши ранние годы?
 
          Я вырос в Иерусалиме, где играл на его прекрасных холмах и в долинах. В 1982 году, когда мне было 6 лет, наша семья переехала в Соединенные Штаты — в Нью-Йорк. Переход был тяжелым: изучение нового языка, завязывание новых дружб и столкновение с семейной жизнью, которая часто была нестабильной и сопровождалась множеством ссор. Как ребенок, мне было трудно адаптироваться к новой среде. Мы жили в жилых домах для сотрудников университета в Бронксе, а в то время в Нью-Йорке были серьезные проблемы с безопасностью, преступностью и бедностью. Однако через несколько лет я хорошо интегрировался в американское общество, стал увлеченным болельщиком бейсбола и тенниса и говорил по-английски лучше, чем по-ивриту. Тогда родители решили, что мы вернемся в Израиль, и я вновь пережил все тяготы переезда. С другой стороны, я был рад, что снова оказался рядом с любимыми бабушкой и дедушкой.

А кто были ваши дедушки и бабушки?
 
          Я проводил много времени с дедушкой и бабушкой со стороны матери, которые были в Иерусалиме настоящими иконами. У них был самый большой магазин обуви в городе — «Comfort» — и знали всех. Мой дед был профессиональным футболистом и танцором стандартных танцев в Вене, прежде чем бежал от нацистов в Палестину. Он прибыл на корабле, который плыл нелегально, без разрешений, после того как несколько недель прожил на пакетике конфет и вообще не имел ничего, кроме одежды, которую носил на себе. Бабушка была умной, сильной, красивой женщиной, которая работала в семейном бизнесе, где также работали два ее младших брата. Я очень любил её: всегда, когда я возвращался из школы, я заглядывал в цветочный магазин и приносил ей цветы. Дедушка был чрезвычайно щедрым человеком, который каждый раз, когда мы встречались, баловал меня шоколадом и деньгами. Их любовь к внукам была безграничной.
          Мои дедушка и бабушка со стороны отца жили в Сан-Франциско, поэтому я видел их всего несколько раз, во время семейных встреч. Так что у меня никогда не было возможности установить с ними какие-то более серьезные отношения.

Как у вас шли дела в школе?
 
          Я ходил в начальную школу в Нью-Йорке (1—6 классы), когда мой отец проходил стажировку по эндокринологии в Колледже медицины имени Альберта Эйнштейна в Бронксе, а мама работала в аккредитованной программе стажировки по психологии на том же факультете. Затем мы вернулись в Израиль, где я закончил начальную и среднюю школу в Иерусалиме. Обе школы считались хорошими, но, кроме уроков биологии, все остальное мне не очень нравилось. Я не был ни особенно популярен, ни непопулярен; у меня всегда было несколько хороших друзей, просто их было не много.

Вы ходили в начальную школу как в Израиле, так и в США. Как бы вы их сравнили?
 
          Израильская школа была более светской, чем еврейская школа, которую я посещал в США. Она делала акцент на Израиле и сионизме, а не на иудаизме. В остальном, что касается содержания, они были в значительной степени сопоставимы. Американская школа была пропитана нью-йоркской еврейской «атмосферой», школы в Иерусалиме были государственными, туда ходили дети со всего Иерусалима, а средняя школа имела также интернат с учениками со всего Израиля.

Чем вы занимались после средней школы?
 
          В 1994 году, в восемнадцать лет, я был призван в Израильские силы обороны (IDF), где я до 1997 года служил фельдшером в десантниках. Я ненавидел эту службу и с нетерпением ждал, когда она закончится, хотя там я нашел нескольких хороших друзей. Сегодня я жалею, что не был достаточно мудр, чтобы отказаться от этой службы, но я был еще незрелым и верил в господствующее в Израиле убеждение о якобы исключительной важности военной службы. Армия действительно является одной из центральных организационных структур израильского общества.

А после военной службы?
 
          Я посвятил несколько лет путешествиям и работе — в сфере гостеприимства, в качестве официанта и обслуживающего персонала. В индийском Джайпуре я познакомился с мусульманской семьей из Раджастана, занимающейся традиционной музыкой, и начал изучать табло, индийские ударные инструменты, у его отца, Рафика Мохаммада Хусейна. Его сыновья Рахис, Амрат, Типу и Санджай были все талантливыми музыкантами. У Рафика я учился несколько лет, каждый год я возвращался в Джайпур и проводил там несколько месяцев. Когда я с ними познакомился, они жили в бедности, и за пределами их общины о них никто не знал. В начале 2000-х Рахис переехал на Корсику и основал музыкальную группу Dhoad Gypsies of Rajasthan. Сегодня они всемирно известны, они дали тысячи концертов по всему миру, в том числе для английской королевы и Мика Джаггера.
          Подробнее, на английском языке, читайте в статье Цыгане-дхоады из Раджастана — кочевники во времена ксенофобии и массовых миграций.

 
Табла, 2005, фото Pakrashi (Wikimedia Commons)

Какой была ваша дипломная работа по биологии и какая — по востоковедению?
 
          В Тель-Авивском университете я начал учиться в 2000 году и в 2004 году получил степень бакалавра по биологии с дополнительной специализацией в области востоковедения. Последнее включало в себя, прежде всего, историю, философию и языки Дальнего Востока, включая индийскую, китайскую и японскую культуру. Для получения диплома по биологии я изучал поведение одного из видов полевых мышей: их поведенческий репертуар, включая защитные и наступательные реакции, а также другое социальное поведение. К концу обучения я познакомился Роберта и Кэролайн Бланшар, пионеров в области поведенческой нейробиологии, особенно в изучении эмоций. Они пробудили во мне интерес к поведению животных и людей — из этого я до сих пор черпаю вдохновение в своей работе.
          Дипломных работ тогда мы не писали. Я написал статью о своей работе с польскими мышами совместно с Бланшардами и профессором Эйламом, но она так и не была опубликована. Я защитил диплом на основе внутреннего отчета, который написал об этой работе.

Как произошло знакомство с Робертом и Кэролайн Бланшар?
 
          Они были друзьями профессора Дэвида Эйлама, директора исследовательского зоопарка при Тель-Авивском университете, где я в 2004 году работал волонтером. Когда он упомянул, что они приедут, и спросил меня, хотел бы я поработать с ними, я сразу согласился, особенно когда узнал, что они из Гавайского университета. Я знал, что это хорошая возможность, и не стал долго думать. Они пригласили меня работать в их лаборатории, и в декабре 2004 года я переехал на Гавайи. Боб и Кэролайн были не только выдающимися специалистами, но и очень дружелюбными, их страсть к поведенческой нейробиологии меня очень вдохновила.

Какой была жизнь в Гонолулу по сравнению с Тель-Авивом?
 
          Фантастическая. Я сразу же погрузился в Алоху и был счастлив, что я больше не в Израиле и не подвергаюсь его постоянному насаждению страха и мачизма. Я подружился с Джорджем Худесом и регулярно ходил с ним на прогулки по Гавайям. Он значительно расширил мой взгляд на мир — на жизнь в целом и на то, что на самом деле происходит в Израиле и особенно в Палестине. Джордж, ветеран движения против войны во Вьетнаме и активный член движения за Палестину, мудро направлял мое инстинктивное неприятие политики и мое сионистское воспитание и открыл мне глаза на более гуманистическую перспективу.

Работа с мышами в лаборатории — не для всех. Что было самым сложным?
 
          Трудно принять, что животные должны страдать ради человеческого «прогресса», который зачастую сводится лишь к любопытству. Столько вещей, которые мы принимаем как должное, на самом деле являются результатом экспериментов на животных. Но по мере того, как мое разочарование в академическом мире углублялось и развивалось мое политическое мировозрение, мое любопытство иссякло, а на первый план вышло отвращение к некоторым аспектам моей работы. Я просто не хотел больше быть частью этой среды.

Как так получилось, что вы переехали в Нью-Йорк?
 
          После окончания аспирантуры, которую я завершил в 2008 году защитой докторской диссертации Влияние разлуки с матерью на краткосрочные поведенческие и физиологические показатели стрессовой реакции (Maternal separation modulates short-term behavioral and physiological indices of the stress response) под их руководством, я искал стипендию для постдокторского обучения. Лаборатория профессора Дональда Пфаффа в Рокфеллеровском университете в Нью-Йорке была на вершине моего списка. Среди многих других открытий и достижений Дон был первым, кто удачно проследил полную цепочку от мозга до поведения — реакцию лордоза (искривления позвоночника) у самок крыс. Дональд Пфафф — легенда среди исследователей поведения. Покойный профессор Брюс МакЭвен, считающийся «крестным отцом» исследований стресса, также работал в Рокфеллере. Я знал его работы благодаря сотрудничеству с одним из его студентов, Робертом Сапольским, который написал предисловие к моей новой книге Созданы для кражи (Wired to Steal). В итоге я учился у обоих. Помимо того, что они были выдающимися учёными, они были просто замечательными людьми — блестящими, весёлыми, искренними, щедрыми и скромными. Идеальные наставники. После защиты докторской диссертации я переехал в Нью-Йорк для прохождения постдокторской стажировки.
          Если кратко — моя аспирантура в области нейроэндокринологии и нейробиологии стресса в Рокфеллеровском университете проходила под руководством профессоров Пфаффа (2008—2011) и Макьюэна (2011—2014).

Травма, полученная во время игры в сквош, перевернула вашу жизнь. Вы долго лежали в больнице? И пропустили работу во время восстановления?
 
          Травма, полученная в феврале 2012 года, действительно изменила мою жизнь. Речь шла о грыже межпозвоночного диска, которая не была настолько серьезной, чтобы требовать операции или стационарного лечения — однако восстановление длилось около года, и до сих пор я не такой, каким был до этой травмы. Она потрясла и повредила не только мое тело, но и душу. Я ощутил свою бренность и понял, что мне нужны серьезные перемены в жизни. Я открыл для себя страсть к фотографии и уличному искусству/граффити как объекту съемки. Когда я не работал, по выходным, я начал ходить по всему Нью-Йорку. От 25 до 30 километров в день. Я был сильно травмирован, но не собирался сдаваться. Меня мотивировало что-то новое и захватывающее, поэтому я начал терять интерес к работе в лаборатории.

Как вы поняли, что ходьба больше всего помогает вам в восстановлении?
 
          Перед травмой я был в Барселоне и открыл для себя новую страсть: фотографирование уличного искусства и граффити. Я был полон решимости исследовать нью-йоркскую сцену, и травма не могла меня остановить. Оказалось , что это было совершенно случайно, возможно, со мной поиграла судьба. Ходьба облегчала мою боль лучше, чем любое лекарство. Было так, будто жизнь заставляла меня следовать этой страсти, независимо от того, был я готов к этому или нет. Это было также одной из причин, по которым я оставил науку и отправился в самостоятельную профессиональную карьеру.

Фотографирование уличного искусства привело вас также в Южную Америку. Как там было?
 
          В начале 2015 года я путешествовал по Колумбии, Эквадору, Перу, Боливии, Чили и Бразилии. Я был известен в социальных сетях в сфере уличного искусства, и это позволило мне установить контакты с художниками всех этих мест. Мне очень нравилось гулять по этим городам, открывать для себя новые работы и знакомиться с местной сценой, проблемами, с которыми они сталкиваются, вещами, которые их вдохновляют, и всем остальным. Я просто обожал способность искусства объединять людей и их сообщества.
          Мне казалось, что это полная противоположность западной культуре войны и страха, которая была такой важной частью меня самого.

 
Граффити с Кубы (урезанное), июль 2015 г., автор неизвестен (bloqueo = блокада). Фото Йоава Литвина (Wikimedia Commons)

Похоже, что контакты с художниками и их творчество значительно расширили ваш кругозор — что в искусстве вы обнаружили важную, ценную и приносящую удовлетворение форму творчества. Как это было?
 
          Это правда. Искусство стало открытием, которое сильно изменило меня. Когда я писал книгу Галерея под открытым небом — Нью-Йорк (Outdoor Gallery — NYC), я одновременно сотрудничал с 46 художниками. У каждого из них был уникальный талант, невероятно разнообразный опыт и своя история, но все они хотели оставить свой след на улицах и общаться с другими, которые также занимались этим. Некоторые хотели пробиться со своими работами в галереи Нью-Йорка и по всему миру, а другие хотели сохранить свое искусство чистым, некоммерческим и независимым. Как я раскрывал в своей второй книге Создание (2Create), искусство — это форма объединения. Каждое сотрудничество научило меня чему-то новому о способах объединения, сотрудничества и, следовательно, роста. Один плюс один действительно больше, чем два. Сотрудничество может заменить успех агрессии наградой в виде здоровых межличностных контактов. Оно отражает сообщества и отдельных людей, их противоречия и радости, и может действовать без фильтров, которые накладывает коммерческий интерес. Мне это кажется очень привлекательным и вдохновляющим, когда мы ищем альтернативные пути исцеления и роста.

 
Уличный художественный дуэт Дасик Фернандес и Рубин415 за работой над большой фреской в Нью-Йорке, июль 2015 года, фото Йоава Литвина

11 сентября потрясло до глубины души не только США — новое тысячелетие положило конец относительно мирному периоду после Второй мировой войны. Как и когда вы обнаружили, что писать о политике стать вашим дальнейшим призванием?
 
          По мере того как я все больше времени проводил вне своей основной профессии, науки и академического мира, и все больше вовлекался в искусство и политику, мне стало ясно, что эти пути взаимно исключают друг друга. Академическая карьера требовала сосредоточиться исключительно на науке, а я больше не был готов это принять. Я также знал, что не смогу оставаться конкурентоспособным по сравнению с теми, кто полностью посвящает себя науке, и что академическая карьера ограничит мою свободу политического самовыражения. В 2014 году я отказался от должности в Рокфеллеровском университете и стал независимым научным журналистом, сотрудничаю с различными медицинскими и другими компаниями в сфере науки. С 2012 года я занимаюсь художественной фотографией, а с 2015 года также публикую аналитические статьи о политике в США и за рубежом.
          В этом году я впервые применил свой научный инструментарий для политического анализа. Я обратился к покойному Урию Авнери, многолетнему израильскому активисту-миротворцу и политику, и доверил ему свои выводы. Он был в восторге.
          С его впечатлениями можно ознакомиться в статье Министерство страха Нетаньяху.
          Он подтолкнул меня к тому, чтобы я это опубликовал, и я так и сделал, в статье Страх, бедствие и исцеление: научный анализ израильско-палестинских отношений.
          Постепенно я разработал комплексную поведенческую модель колониальной агрессии, которая теперь полностью представлена в книге Созданы для кражи (Wired to Steal), которую я написал в соавторстве с Иланом Паппе. Сотрудничество с профессором Паппе было богатым и замечательным опытом.
          Книга представляет собой путешествие личного самопознания: от мальчика, выросшего в Иерусалиме, в безопасной среде, где его кормили сионистской мифологией и который практически не знал о мире за ее пределами, к науке, музыке, искусству и политике, а также к тяжелому столкновению с собственными привилегиями, ответственностью, виной и стыдом, к все более ясному пониманию сил, управляющих обществом, и тому, как обычные люди призваны служить этим силам. Это также привело меня к пониманию того, что на самом деле означают сопротивление и солидарность, не только на бумаге, но и в реальности.

Когда вы переехали из Нью-Йорка в Беллингхем? Было ли для вас трудным решением покинуть мегаполис, где все происходит?
 
          Честно говоря, я наслаждался временем, проведенным в Нью-Йорке. Шесть лет я жил на Манхэттене, погруженный в художественную и музыкальную сцену, и издал две книги о городе. Но также верно, что Нью-Йорк подходит больше всего, если у тебя есть хотя бы две из трех вещей: молодость, деньги и одиночество. Когда у тебя остается только одна или ни одна, пора уходить. И лучше уйти добровольно, чем с поджатым хвостом.
          Я уехал сразу после презентации книги Создание: Художественные коллаборации в Нью-Йорке (2Create: Art Collaborations in New York City), издательство Schiffer Books, 2016, и выставки Вместе: Портреты (художественных, прим. пер.) пар в Гарлеме и Бронксе (2Gether: Portraits of Duos in Harlem and the Bronx), обе в Музее Бронкса. Выставку мы провели с другом и коллегой Тау Батиче, фотографом и преподавателем на Университете CUNY. Тау, который родился на островах Сент-Китс и Невис, а живет и работает в Гарлеме, открыл мне уникальный взгляд на богатство разнообразных людей и культур Гарлема и Бронкса. Мы представили портреты с наших точек зрения — Тау как внутренний знаток, а я — как посторонний наблюдатель. Поэтому для всех своих фотографий на этой выставке я выбрал широкоугольный объектив.
          Подробнее в статье Антиколониализм и антисемитизм в Гарлеме.

 
Город Беллингхем с горой Глейшер-Пик, 2 285 м на горизонте (фрагмент), июнь 2021 г. Фото Фернандо Гонсалеса (Wikimedia Commons)

А как обстоят дела в личной жизни?
 
          Буду краток: я счастливо женат и у меня двое детей, сын и дочь. Мы живем в Беллингеме, штат Вашингтон.

Путешествия — это всегда интересно. Есть ли какое-то место, где вы уже побывали и куда с удовольствием вернулись бы?
 
          Любое место с уединенным пляжем. Я обожаю пляжи. Очень хотелось бы посетить Японию и Африку, особенно ее север — Египет, Марокко и Алжир. Или поехать на юг на сафари. Я слышал одни хорошие отзывы о национальном парке Крюгера в Южной Африке. Очень хотелось бы пожить в Европе, лучше всего на берегу Средиземного моря.

 
 
Пляж с Маймити, Пева-Ити, Руруту, Австралийские острова, февраль 2003 г., фото автора

Вы когда-нибудь бывали в пещере, в Израиле или где-то еще?
 
          Да, но только как любитель. В Израиле я посетил одну пещеру, но прошу прощения, что не могу рассказать об этом подробнее, так как это было много лет назад. Дело в том, что я немного страдаю клаустрофобией.

Пещера, которую вы посетили, вероятно, была пещерой Сорек или Сталактитовой пещерой, расположенной в 30 км к западу от Иерусалима, самая известная пещера Израиля.
 
          Я бы сказал, что вы правы. Это, должно быть, была пещера Сорек.

 
Вид на зал пещеры Сорек, которая в 1977 году была переименована в пещеру Авшалом, фото Омер Марковски, 2016 (Wikimedia Commons). Перспектива исправлена автором.

Напоследок еще несколько легких вопросов. Какая музыка вам нравится больше всего?
 
          Джаз, индийская классическая музыка, африканская музыка, классический рок, немного электронной музыки, бразильская музыка, фламенко, арабская музыка, а также немного классической музыки.

А любимые фильмы?
 
          «Все о моей матери», Побег из Шоушенка, Прослушка (телесериал), Битва за Алжир, Все, что осталось от тебя, «Дикий стиль». И многие другие. В мире так много замечательных кинематографистов.
          Я сам написал сценарий для фильма и телесериала, которые, к сожалению, так и не были сняты. Телесериал основан на реальных событиях, связанных с партией «Черные пантеры» 1968 года, а точнее — с ее базой в Сиэтле и на северо-западе Тихого океана. Фильм — историческая фантастика под названием «Одесса»:
Во время бурного путешествия в Одессу в Украине русские цари Александр II и Александр III оказываются в окружении заговорщиков, а преследует их еще и обещание золотой рыбки, чья сила исцеления общественных расколов могла бы стать последней возможностью для спасения их империи.

Есть ли какая-то книга, которая вам нравится больше всего?
 
          Посторонний Альбера Камю, Фридрих Леа Лионни, О мышах и людях Джона Стейнбека, «Старик и море» Эрнеста Хемингуэя, «Бог мелочей» Арундати Рой. Галерея под открытым небом — Нью-Йорк, конечно, ведь я сам ее написал.

Все блюда могут быть вкусными. Но наверняка среди них есть одно, которое вам нравится больше всего?
 
          Я обожаю помидоры, я бывший шоколадоман, нынешний кофеман, любитель вина и заядлый поклонник кнафехи.

Какой ваш любимый цвет и почему?
 
          Зеленый. Потому что это цвет жизни. Я живу в лесу и каждый день наслаждаюсь сотнями оттенков зеленого. Она успокаивает мою душу и тело.

 
Папоротники и лещины перед северным входом в пещеру Скеднена Яма, май 2026 года, фото автор
 

Похожие сообщения:
 

• Yoav Litvin — from science to arts and politics - эта страница на английском
• Yoav Litvin — od znanosti k umetnosti in politiki - и на словенском языке

  Митя Мршек и Ромбонские Пещеры, март 2026 г.  
 

Эта страница, текст и фотографии: Примож Якопин, член Люблянского общества для исследования пещер (DZRJL).
Отправляйте запросы, и комментарии на адрес primoz jakopin arnes si (вставите точки и собаку в соответствующие места). Страница была создана (на английском языке) в мае 2026 года. В юне 2026 года была переведена автором на словенский и русский. Дата последнего изменения: 15 июня 2026 года.

URL: http://www.jakopin.net/portraits/Yoav_Litvin/YL_index_ru.php     57